СЕРГЕЙ ФИЛАТОВ
 
СОБЫТИЯ
О ХУДОЖНИКЕ

 

«Искусство – ты сам, ты живешь – ты искусство», что могут означать эти таинственные слова, похожие на лозунг или заклинание, слова, произнесенные одним знаменитым нонконформистом. На первый взгляд, в этих словах естественно увидеть примат «Я» самого художника, его личности. Именно главенство «Я» видят, как правило, в искусстве модернизма как его противники, так и поверхностные поклонники.
Пресловутое «самовыражение» - вот поле, на котором было сломано немало копий по поводу ценностей авангарда.
Однако, соответствует ли это действительности, правда ли, что искусство модернизма и его современных адептов ставит во главу угла творческого акта «Я» художника.
Обратимся для исследования этого вопроса к деятельности Сергея Филатова. Рассматривая его биографию и творчество, мы сталкиваемся с любопытной ситуацией, а именно с тем, что существует некое скрытое противоречие между задачами художника, как он их формулирует, и реальным опытом его труда. Как известно, Филатов, увлеченный Индией и ее философско религиозными учениями, является последователем школы Шри Рамана Махарши, известной еще как «Маха-йога». В этой системе главным является вопрос «Кто я?». Исходя из этого, Филатов понимает свой труд как акт самопознания, как постижение «Я». Все это слишком хорошо известно. Такого рода подход к творчеству и жизни предполагает отвержение «ложного, рационального» западного опыта во имя нового «духовного, иррационального» опыта восточного. Но, обращаясь к реальной художнической практике Филатова, мы видим, что его картины отсылают нас к модернизму в его абстрактной версии, то есть к сугубо западной культурной практике. Надо ли напоминать, что восток, по сути, модернизма не знает и уж тем более, не генерировал его, если конечно не считать того влияния, которое оказали восточные практики на модернистскую эстетику. Итак - противоречие? На первый взгляд – да. Попробуем рассмотреть эстетические корни работы Филатова. Как было сказано выше, его работы недвусмысленно абстрактны. Редкие фигуративные образы слишком редки, чтобы имело смысл о них вспоминать. Однако, появляясь, подобно сновидениям, на поверхностях картин и графических листов Филатова, они вносят замешательство, ведь классическая абстракция не знает фигурации, для нее она ересь, кощунство. Намеки художника на антропоморфные сновиденческие формы внутри живописных туманностей отправляют нас в другом направлении, а именно - классического сюрреализма. В самом деле, сюрреализм включает в себя две версии – академическую (иллюзионистскую) и автоматическую (абстрактную). Таким образом, мы обнаруживаем, что сюрреализм неоднороден как стиль. Но стиль-то как раз лишен личностного начала, он далек от индивидуального авторства. Именно поэтому Вельфлин полагает логовом стиля – декоративное искусство, к которому, в данном случае, мы смело можем причислить и архаичные культовые практики. Здесь мы, возможно, обретаем улику, связывающую опыт абстрактного сюрреализма с опытом восточного постижения бытия, через отказ от индивидуального «я».
В основе классического сюрреализма лежит принцип автоматического письма, то есть тот самый принцип, который активно применяет Филатов. «Автоматизм здесь», - пишет авторитетнейший исследователь модернизма Розалинд Краусс, - «это «бумагомарание», это продуцирование визуального текста».
Идеолог сюрреализма Андре Бретон отдавал предпочтение автоматизму перед репрезентацией, то есть непосредственности над опосредованием. В искусстве Филатова, как и во всем сюрреалистическом искусстве, мы видим традиционную для западного сознания линию страха перед репрезентацией, как обманом. Истинность текстуального потока автоматического письма не столько репрезентирует нечто, сколько выражает. Эта визуальная паутина выводит в область присутствия – делает зримым непосредственный опыт того, что Бретон называет «ритмическим единством» и характеризует его, как «отсутствие противоречий, снятие эмоционального напряжения, возникающего от подавления, отсутствие чувства времени и замещение внешней реальности психической реальностью…». Если убрать из этой цитаты последнее словосочетание, мы видим, фактически, описание состояния, к которому стремится адепт восточных учений.
Возвращаясь к западному дискурсу, мы констатируем, что «ритмическое единство», которое и производит автоматическое рисование, очень близко к тому, что Фрейд назвал «океаническим чувством» - это детская либидная область удовольствия, еще не подчиненная цивилизации и ее требованиям. «Автоматизм, - объявляет Андре Бретон, - ведет нас напрямик в эту область», и говорит он здесь от области бессознательного.
Таким образом, метод, исповедуемый Филатовым, выводит бессознательное «океаническое» чувство в область присутствия. Его метод остается письмом, но он, в отличие от других модернистских стратегий, не есть репрезентация. Он есть вид присутствия, непосредственного присутствия внутреннего «я» художника.
Этот смысл автоматизма, как манифестации внутреннего «я» художника, то есть того самого «я», к достижению которого и стремится Маха-йога, содержится у Бретона в описании автоматического письма как изреченной мысли. Мысль – не репрезентация, а то, что наиболее прозрачно для сознания, непосредственный опыт, незапятнанный дистанцированностью и овеществленностью знаков. Выбор Филатовым автоматического письма как художественного метода дает ему возможность осуществить синтез между собственной духовной практикой и творчеством.

Текст Богдана Мамонова